Человек шекспировской мощи

Однажды деревенский кузнец Трифон Гордеевич Твардовский, выменяв на картошку, привёз с городского базара книгу стихотворений Некрасова. В долгие зимние вечера вся семья собиралась и слушала «Орину, мать солдатскую», «Сашу», «Крестьянских детей», «Коробейников». Но самым внимательным слушателем был сын Саша, который с этого времени «собирался в мечтах стать Некрасовым», начав писать свои первые стихи ещё до того, как научился писать. «Хорошо помню, что первое моё стихотворение, обличающее моих сверстников, разорителей птичьих гнёзд, я пытался записать, ещё не зная всех букв алфавита и, конечно, не имея понятия о правилах стихосложения. Там не было ни лада, ни ряда – ничего от стиха, но я отчётливо помню, что это было страстное, горячее до сердцебиения желание всего этого – и лада, и ряда, и музыки…» – вспоминал позднее о своих первых литературных опытах выдающийся поэт ХХ века – Александр Трифонович Твардовский.

Скромная смоленская земля, «вся в мелких болотцах, заросшая лозняком, ельником, берёзкой», стала колыбелью поэта, воспевшего Россию, русского человека.

В четырнадцать лет будущий поэт уже посылал свои стихи и заметки в смоленские газеты. Но его путь к настоящей поэзии был непростым. В юности Твардовскому довелось на своей собственной судьбе познать, как проводилась коллективизация. В тридцатые годы его отец был «раскулачен» и выслан из родной деревни. Однако личная трагедия не ожесточила Твардовского, сочувствуя родителям, он не сомневался в необходимости перемен.

Он окончил институт, стал горожанином, известным поэтом, когда в 1939 году его призвали в армию. Шесть лет он носил шинель. Всю Великую Отечественную войну прошёл специальным военным корреспондентом. Его стихи рождались в солдатских землянках, на привалах, в окопах. Позже поэт писал: «Лично я, наверное, во всю свою жизнь уже не смогу отойти от сурового и величественного, бесконечно разнообразного и так мало приоткрытого в литературе мира и событий, человеческих судеб, переживаний и впечатлений военного времени».

Именно в лирике военных лет Твардовского рождается неповторимый образ России, вобравший в себя и материнский голос, и угол милый, «где есть деревья, что отец садил, где есть, быть может, прадедов могилы», и до боли родные перелески, леса, города и вся огромная страна. Из фронтовых стихов начинает складываться его самая известная поэма – «Василий Тёркин. Книга про бойца». Правдивым и смекалистым, лукавым и простодушным, жизнерадостным и мужественным предстаёт перед читателем главный герой этой книги. «Тёркин был для меня, – признавался поэт позже, – воюющим советским человеком, моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю». Образ Тёркина стал символом всего нашего народа, готового к бессмертному подвигу, недаром рефреном поэмы стали строки:

Бой идёт святой и правый.

Смертный бой не ради славы,

Ради жизни на земле.

Одним из самых проникновенных стихотворений, отразивших трагическую судьбу нашего народа, его беспримерный подвиг в самой страшной и кровопролитной войне в истории человечества, стало стихотворение «Я убит подо Ржевом»:

Я убит подо Ржевом,

Тот – ещё под Москвой...

Где-то, воины, где вы,

Кто остался живой?!

……………………….............

Я вам жить завещаю –

Что я больше могу?

Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть

И родимой отчизне

С честью дальше служить.

Горевать – горделиво,

Не клонясь головой.

Ликовать – не хвастливо

В час победы самой.

Всю свою жизнь Александр Твардовский считал себя должником тех, кто пал на поле боя. И хоть вины его в том не было, душа его болела, что он не сумел их сберечь. Об этом одно из последних его стихотворений, острое и пронзительное до слёз:

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе –

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, –

Речь не о том, но всё же, всё же, всё же...

Особым этапом в жизни и творчестве Твардовского стала его деятельность в журнале «Новый мир» (1950–1954 гг., 1958–1970 гг.). «Сейчас всё о поэте, и почти ни слова о редакторе. Конечно, поэзия – на века. Но влияние Твардовского на своё дело громадно… Мы ждали каждый номер. Проза. Критика. И всегда уровень, – пишет в своих воспоминаниях о Твардовском Ф. Абрамов. – Всё лучшее, всё сильное, что было в интеллигенции, в народе, по разным ручьям и рекам стекало в «Новый мир. «Новый мир» – это Волга русской силы, русской мысли». «Новый мир» поистине был любимым детищем Твардовского на протяжении многих лет. Журнальный портфель переполняли рукописи самой высокой пробы: там были повести Сергея Залыгина, Владимира Войновича, Чингиза Айтматова, стихи Цветаевой, рассказы Ивана Бунина. Но однажды на стол Твардовского легла тетрадка с названием «Щ-282». Неизвестный автор (учитель математики из Рязани) рассказывал всего об одном, не самом ярком и тяжёлом, дне зэка, бывшего колхозника. Твардовский читал рукопись всю ночь не отрываясь. Так было открыто для русской литературы ещё одно имя – Александр Солженицын.

Фёдор Абрамов в книге о Твардовском писал: «Понять по-настоящему Твардовскогопоэта, Твардовского-человека и гражданина – значит понять во всей сложности и драматизме нашу эпоху, наше время». А задаваясь вопросом: «Кто же такой Твардовский?», отвечал: «Человек шекспировской мощи. Из той плеяды людей, которых принято по своей силе, мощи духа и таланта называть людьми Ренессанса...»

Другие статьи раздела "Уроки литературы"