Чехов не любил своё последнее пристанище – дом в Ялте на берегу Чёрного моря, и всегда мысленно возвращался в ставшее ему родным Подмосковье, в свою усадьбу – в Мелихово. На крымском берегу ему так не хватало того, что он оставил на севере. «С каким чисто телячьим восторгом, – пишет Чехов, – я пробежал бы теперь в поле, около речки, около стада. Ведь, смешно сказать, уже два года, как я не видел травы». Художник И.И. Левитан, услышавший эти слова, нарисовал пейзаж «Стога сена». Но, понятно, нарисованное даже великим художником оставалось лишь нарисованным. Очень хотелось настоящего. И Чехов пытался насадить здесь берёзы, которые никак не хотели приживаться в каменистой почве под южным солнцем. Мелихово так и осталось своим, родным, уютным и милым.

Сюда, в подмосковную усадьбу, что в полутора десятках вёрст от станции Лопасня Московско-Курской железной дороги, Чехов впервые приехал 4 марта 1892 года. Конец XIX века был временем появления вокруг больших городов дач, с их короткой летней и потому чуть театральной, ненастоящей жизнью. На замечание героя пьесы «Вишнёвый сад» купца Лопахина о появлении в деревне дачников «помещица», как о ней говорится в списке действующих лиц, Раневская восклицает: «Дачи и дачники – это так пошло, простите». Может быть, здесь выражена мысль самого писателя. Выросший в бедности, вынужденный в родном ему Таганроге проводить целые дни на берегу Азовского моря для того, чтобы наловить рыбы на обед большой семье, привыкший к полуголодному существованию в пору студенчества в жалких комнатёнках на Трубной, он всегда мечтал о своей усадьбе.

Мелихово мало напоминало «дворянское гнездо» с его поэзией, тайными свиданиями в тёмных аллеях, с роскошными праздниками. Это была прежде всего хозяйственная усадьба. Построенный в сороковых годах XIX века барский классический дом при прежнем хозяине, всего лишь театральном декораторе, оброс верандой с перилами, четырьмя колоннами, арками с зубчатым карнизом и деревянными грифонами. Представляю, как всё это не нравилось Чехову – человеку очень тонкого, я бы сказал, изысканного вкуса. О хозяйственном характере чеховского приобретения говорит то, что в длинном списке телег, сох, борон, веялок, пахотных хомутов и другого сельскохозяйственного инвентаря, поступившего при продаже имения, затерялись только рояль и два зеркала. Чехов сам начал благоустраивать усадьбу: читая его письма этой поры, думаешь, что основной интерес его жизни – хозяйственные заботы.

Но они никогда не могли отвлечь его от главного – писательства и общественной деятельности.

В пору духовного (и не только духовного) оскудения дворянства истинным аристократом духа стал человек снизу, сын разорившегося купца – Антон Павлович Чехов. Он по природе своей был устроителем окружавшей его жизни. А ведь именно в этом и заключалась истинная роль помещиков. Чехов, разумеется, бесплатно лечил крестьян, на свои, добытые таким нелёгким трудом деньги строил школы. Построенные им в Мелихове и в двух соседних сёлах больше века назад школы ничем не хуже наших, современных. Здесь не было и тени претензии на подвиг или на натужную, нескромную благотворительность. Он знал истинную ценность так называемой «народной любви» по отношению к благодетелям: мужики пытались обмануть Чеховых при определении границ их владений, учитывая хозяйственную наивность новых «помещиков», подменили им кобылу на мерина той же масти и так далее. Другими словами, мелко пакостили. Но это не останавливало Чехова. Он не только строил школы, но принимал участие в их работе – был членом попечительских советов. Для Чехова это было образом жизни, основой его убеждений: «Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и уходила в вечность бесследно».

Несмотря на несопоставимость Мелихова со старинными барскими усадьбами – здесь не речка, а ручеёк, не бескрайние луга, а лужайки, не шестисотлетние дубы, а посаженные новыми хозяевами экзотические растения, – в чеховской усадьбе царил дух старинного барского хлебосольства и гостеприимства. Приезжали по многочисленным и настойчивым приглашениям Антона Павловича и писатели, и землемеры, и музыканты, и земские деятели, и просто соседи. Гостей всегда радушно встречали хозяева, среди которых обязательно были две таксы – Бром Исаич, по прозванию «Царский вагон», и Хина Марковна, по прозванию «Рыжая корова». Было шумно и весело. Но непомерное гостеприимство мешало писательству. Поэтому был «возведён» отдельный флигель, в котором писателю было удобнее работать.

В этом домике написана «Чайка» – первая большая, истинно чеховская пьеса, обессмертившая эти места.